Манька

(no subject)

я так болел, что лучше был здоров,
закат алел, просторы нависали,
и наступало время топоров,
когда они свое решали сами,
и наступало время ерунды,
пахан устал, шалавы околели,
и только сон предчувствия беды
ложился на усталые колени

мне список дали до утра прочесть,
но город никаким не взять снарядом,
не виноват, поверьте, ваша честь,
я просто проходил по делу рядом,
мне там присвоили, внезапно, наизусть,
там так темно, что сразу станет грусть,
пройдет на цыпочках по памяти квартиры,
забраться смог, а выйти не хватило

из меди он, и шаг его чеканн,
и тень его в полуденном подвале,
и список я до корки дочитал,
а то меня свои не узнавали,
стал так здоров, что лучше бы молчал,
из черных рук и обруча не выбить,
и вот луна, тугая, как кочан,
на паперти наяривает припять

настала ночь, древесная, как стыд,
листва горела золотом фонарным,
дорогу бы стихами замостить,
и пробежать десятилетним парнем,
там жизнь, как музыку, играли до зари
и нотные слова под дождь роняли,
и небо, цвета искренней золы,
печалилось над мокрыми камнями
Манька

(no subject)

Ты помнишь, небо синее и пароход,
и на песке, от сна лиловом, стояли девочки в трико.
И ночью бархатные скалы, и море падает на них,
и тяжесть листьев неподвижных.
Три месяца, и ты в раю, а остальное так и сгинуло,
и цепи ржавые не держат якорей.

Ты помнишь, озеро, его глаза сверкают,
сомнительные, ласковые рыбы.
И ветви нависают над водой,
карандашом их тени быстро набросаю.
И ножик перочиный, а прутик, чтобы воздух отхлестать
по утренним прозрачным и прохладным.
Манька

(no subject)

Пронизывающий ветер с холодком,
и птица Петер с красным хохолком,
зима настала, лыжи напевают,
блины и стужа, слышь, собаки лают,
и черной сажей балуется печь,
приходит ночь, хотелось бы прилечь.

Хотелось бы, кровать еще тепла,
пустые, замирают зеркала,
воды им, воздуха, лица с его необщим,
но верным выражением любви,
а ты сквозь сон медлительно плыви,
пока мы землю каменную топчем.

Мне холодно, но жить еще живей,
иди ко мне и просто пожалей,
спроси тихонько: что-нибудь случилось,
а жить осталось меньше, чем прожилось,
и снег лежит хрустальным молоком,
и птица Петер с красным хохолком.
Манька

ЙУХ

Какой такой ЙУХ растянул ленту, что невозможно читать без оного?

без оного!

7777777 and more)))
Манька

(no subject)

Dearer milk is now a-coming. Those who fled were saved through cunning.
That is conduct unbecoming, even though some see it fit.
Dancing is for flegling others. All depends on bulging udders.
With my beard, untamed by cutters, sweeping down a cobbled street,

I am coming to surprise you, to my arms will I entice you
and at last will humanise you, make la Cucaracha go.
You could not support my posture. Falling, like the heavens' moisture,
I can see a horse there. Gotcha! that's no sleigh, that's cloaking snow.

Here we go: Homeric stanzas. Be prepared, like younger dancers,
Bring along some drunken dunces, make them elder volunteers.
As we dock, cry out for Noah, tell him to pick up a hoe.
Life's a sickly business, so… we keep busy while in tears.
Манька

(no subject)

помолчим, брат

Лежа на печи, лажа,
нежная моя кожа,
остальное, брат, сажа,
двести грамм на грудь ложа,

остальное, брат, терка,
руки прочь от моей крали,
скоро к нам придет телка
а грудастую мы украли,

полюби, такие, брат, сани,
сел в чужие, на своих въехал,
пел неслышными голосами,
себе хлеба сам пекарь,

лежа под столом, пива
выпитого нам не хватило,
злая морду жгла крапива,
а еще, говоришь, стропила

не удержали твою крышу,
потому ты ее клей на яйца,
только не говори мышу,
что темноты, как огня, боялся.

Стою в стороне, парки
кроят шубы, жуют шкурки,
работают из-под палки,
лопасти штукатурки

летят после пяти к солнцу,
когда, не пожив, не пежив,
позовешь на пути к посольству
столько знакомых пеших.

Помнишь, мы с тобой уезжали,
глаза зашивали, уши тугие сжали,
губы грамматически зарядили,
на наличные каркардильи,

плутовали, меняли чары
говорили, потом молчали,
мы страну с тобой покидали,
сами себя в мешки покидали.

Ложись в ночь, в ее голубую реку,
звезд весы подставляя миру,
плачь, это правильно имяреку,
остальное, брат, мимо,

пей со мной, мне одному много,
поговорим хорошо, немо,
а потом пойдем себе к Богу
погостить на его небо.
Манька

(no subject)

на кривой не объедешь, а так хотелось,
говоришь, катарсис, а там ни слова,
леденцами звонкими, снегом белым,
побирушкой старенькой, прости, тетя

московитые вы, я и не думал,
что так быстро шагаете по просторам,
что пространство вам не в коня, не впору,
ни в осеннюю, в желтые листья, пору

а котята что, а котята в мыле,
они, как мальчики в чужом доме,
ты о ком намедни, да так надменно,
я о ком недавно, да так прилюдно

на кривой не объедешь, давай прямую,
хомутами, упряжью, серебристым
ветром в распаренную от ветра репу,
вепрем, выходящим на кровавую прямую

а мальчишки что, а они котята,
они расхотята так, но и так не будут,
а мы медленно возле старого тута,
и не день, а сплошная расплата

подмосковные сказки, колесики певчих птичек
голосков подлунных, плодов подледных,
повернись в воздух и вслух покличь их,
перьями молодых и медных

я бы сам летел луной, серебром, качелью,
прямо в антилью, тебя бы держал за талью,
все простил я, бубы накрыл червью,
тая моя, я как снег таю

под зеленым небом, сквозь слякоть родного места,
на такси, а то и пешком, нарочно,
шагом быстрым, шагом таким московским,
словом русским, словом родным, изустным
Манька

(no subject)

П О Б Е Г

1.

Лукаш тащился по этому неестественному желобу,
ветви над ним почти не останавливали солнце.
Спустя три часа он совершенно взмок,
но временами ударяющий холодный ветер
не позволял ему скинуть рубаху. Здоровье
стало для него в который раз не понятием,
а сущностью всего, что мы называем просто - жизнь.

В который раз он совершал побег.
Тюрьма Муонг оказалась едва не убийственной.
Особенно хорош был надзиратель папаша-Эзра.

Этот Эзра предпочитал легкую титановую цепь
и два бамбуковых прута, из которых,
разумеется, с помощью временных театралов,
он извлекал достойное великой пьесы,
хотя запись производилась лишь
на влажный бугристый бетон карцера.

2.

Лукаш превосходно чувствовал свое время,
что всегда помогало ему. Сейчас он понимал,
что из четырех с небольшим часов,
которые он выигрывает у преследователей,
у него едва ли осталось два.

Поэтому он шел, не останавливаясь,
только отмечал, что желоб как бы поднимается,
хотя, он это знал, местность была плоской,
поэтому предполагал, что наступает усталость.

Позади, вдалеке, прозвучали собачьи взвизги,
что означало спешку разгоряченных охотников.
Лукаш ускорил шаг, но едва он это сделал,
как понял, почувствовал самым нутром,
что он не один. Тогда бывший узник,
а теперь свободный беглец Лукаш Иньский,
потянулся за самодельным ножом в карман.

3.

- Не надо этого делать, - произнесло отчетливо, -
- ты никак не можешь атаковать меня,
потому что с тобой общается нематериальное.
Я - дух давно ушедшего из этого мира,
дух некогда могучего воина, чьи пальцы
быстрее, чем сабли, ноги необыкновенны,
это ноги бегателя по желобу, значит ты
не сможешь уйти от меня. Не хватит скорости. -

Первым делом Лукаш решил, что от жары
у него нарушилась функция головы,
поэтому он, не раздумывая, перебросил наверх рубаху,
продолжая быстро идти. Он решил не отвечать,
переждать немного, чтобы бред кончился.

- Однако, несносный Лукаш Иньский, - произнесло вторично, -
- ты хочешь тягаться со мной - не выйдет.
Смотри, как я поступаю с непокорными! -

И немедленно камень под ногами беглеца
стал как-то уходить, как эти железные бочки,
что нелепо везде, в качестве для детей.

- Теперь ты понимаешь, упрямец-беглец,
что не уйти от духа, некогда могучему
принадлежавшего воину? - (в таком размере
произносило, что напрочь выворачивает фразу).

- А что ты предлагаешь мне делать? - Вырвалось
у так старавшегося не отвечать Лукаша.

- Желанный контакт достигнут, - послышалось ему, -
- теперь следи за мной и ты всех обманешь,
но сделаешь это не как жалкий беглец,
а как достойно великому воину. Остановись.
Повернись навстречу своим преследователям. -

4.

Лукаш выполнил, ничего другого не оставалось.
Он повернулся. Зелено-серая пелена
как бы опускалась в сторону погони.

- Следи за мной, - произнесло совсем рядом,
и Лукаш увидел, как воздух принял форму
огромной фигуры, раскинувшей руки,
в одной из которых как будто сверкал,
а потом он понял - это сверкание было звуками,
которые он слышал внутри всего себя.

- Следи за мной, Лукаш Иньский,
и повторяй слова древнего заклинания
Бегателя По Желобу Быстрее Всех:

" В противостоянии водопада ломающейся воды.
Кровь в камнях оставляет движущиеся следы.
Имя мое - стремительный Барагдын.
Я растворяюсь, как разогретый дым.

Я протекаю сквозь рассохшиеся года.
Когда вода уходит в поисках льда.
Я остаюсь, сверкая. Имя мне - Горомар.
Я - гигантский, кровью живой комар.

Поступь моя быстрее, чем колесо в
потных ладонях преследователей беглецов.
Глаз моих стержни скручиваются в кольцо,
когда поверну свое устрашающее лицо
и запою песню о тех углах
скал, вручающих имя мне - Меломах.

Краски мои сливаются, как юла.
И обернется любая, что рядом со мной, скала,
если кричу ей - я - золотистый гнев,
копий владелец. Имя мое - Альмеф.

Я - это воздух, живущий себя вовне.
Бронзы сигнал, ответствующий войне. "

(перевод Лукаша Иньского)

5.

Лукаш, как мог, повторил чужеродные звуки
и почувствовал, что ноги его стали скользящими,
руки приобрели иное свойство движений.

Тогда он двинулся вниз по желобу,
победил всех преследователей. Их собак
отпустил в лес продолжать охоту.

Затем он вернулся в тюрьму Муонг,
где отыскал того самого надзирателя,
которого звали папаша-Эзра.

Лукаш долго разговаривал с ним,
но Эзру не привлекал в качестве собеседника
движущийся воздух, поэтому он молчал.

25.12.1990
Манька

(no subject)

я волком бы выгрыз, да око неймет,
мальчишки в подвале нашли пулемет,
сидели, гадали по левой руке,
и рыба плыла на рассвет в котелке,
я ждал тебя, милая, на проходной,
и солнце вставало над старой страной,
вставало и падало прямо в кусты,
лучи его, словно надежда, чисты,
надежда, надежда, мой компас на юг,
других направлений пока не дают,
дают только другу, жене и угля,
зажав пропотевшие деньги рубля


я волком бы выгрыз, спасения нет,
осенние люди украли сонет,
теперь распевают, траве не расти,
душа их видна до берцовой кости,
а все остальное смотри между строк,
деревня мальчишкам платила оброк,
удача за смелость и радость за стыд,
им много умелось, но быстро простыть
всегда удавалось, пора нам, пора,
несчастному жалость острей топора,
а в поле пшеница спела и сытна,
голодному воля и шорох сукна

сидят пассажиры, как семьи, вдвоем,
мы медленно жили, но быстро поем,
и наш бронепоезд вчерашних речей,
и травы по пояс, и хруст калачей,
дымящийся чай и прозрачный хрусталь,
и волчья печаль, и холодная даль,
и синее утро легло на кровать,
себе наливай, я устал допивать,
но хлеба ломоть передать не забудь,
мне водка ложится, как птица, на грудь,
и кто-то глазеет, как сыч, из толпы,
я волком бы выгрыз, да зубы тупы
Манька

(no subject)

на берегу ручья смеется нежить
хрустален снег на паперти души,
а ты котов медлительно души,
и продолжай единственное нежить,

там на рассвете влажные меха
все обоймут, и ем их будет крепок,
и рыбы сон, которого уха
во власти обстоятельных свирепок

чумную муть заводит у окна,
случайный блик расправив об колено,
живи одна, ты больше не должна
идти в остервенении налево,

там три царя, там шерсть богатыря,
там русский швах, там шляхтские напевы,
там ты еще восстанешь, как заря,
как афродита, вылезешь из пены.

мне в тарту бы, мне б лотмана кирдык,
плетя язык, обложенный оболом,
чтоб цвел мужик, терзая свой кадык,
и, как король, оказывался голым,

и думы дымные, и долгие дома,
забытая, прекрасная страна,
плетется вдаль на броневой кобыле,
я вспомнил все, да обо мне забыли.