?

Log in

No account? Create an account
patashinsky's Journal
 
[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends]

Below are the 20 most recent journal entries recorded in patashinsky's LiveJournal:

[ << Previous 20 ]
Tuesday, September 22nd, 2015
5:38 am
я так болел, что лучше был здоров,
закат алел, просторы нависали,
и наступало время топоров,
когда они свое решали сами,
и наступало время ерунды,
пахан устал, шалавы околели,
и только сон предчувствия беды
ложился на усталые колени

мне список дали до утра прочесть,
но город никаким не взять снарядом,
не виноват, поверьте, ваша честь,
я просто проходил по делу рядом,
мне там присвоили, внезапно, наизусть,
там так темно, что сразу станет грусть,
пройдет на цыпочках по памяти квартиры,
забраться смог, а выйти не хватило

из меди он, и шаг его чеканн,
и тень его в полуденном подвале,
и список я до корки дочитал,
а то меня свои не узнавали,
стал так здоров, что лучше бы молчал,
из черных рук и обруча не выбить,
и вот луна, тугая, как кочан,
на паперти наяривает припять

настала ночь, древесная, как стыд,
листва горела золотом фонарным,
дорогу бы стихами замостить,
и пробежать десятилетним парнем,
там жизнь, как музыку, играли до зари
и нотные слова под дождь роняли,
и небо, цвета искренней золы,
печалилось над мокрыми камнями
Sunday, March 8th, 2015
1:07 pm
Ты помнишь, небо синее и пароход,
и на песке, от сна лиловом, стояли девочки в трико.
И ночью бархатные скалы, и море падает на них,
и тяжесть листьев неподвижных.
Три месяца, и ты в раю, а остальное так и сгинуло,
и цепи ржавые не держат якорей.

Ты помнишь, озеро, его глаза сверкают,
сомнительные, ласковые рыбы.
И ветви нависают над водой,
карандашом их тени быстро набросаю.
И ножик перочиный, а прутик, чтобы воздух отхлестать
по утренним прозрачным и прохладным.
Thursday, December 18th, 2014
8:01 am
Пронизывающий ветер с холодком,
и птица Петер с красным хохолком,
зима настала, лыжи напевают,
блины и стужа, слышь, собаки лают,
и черной сажей балуется печь,
приходит ночь, хотелось бы прилечь.

Хотелось бы, кровать еще тепла,
пустые, замирают зеркала,
воды им, воздуха, лица с его необщим,
но верным выражением любви,
а ты сквозь сон медлительно плыви,
пока мы землю каменную топчем.

Мне холодно, но жить еще живей,
иди ко мне и просто пожалей,
спроси тихонько: что-нибудь случилось,
а жить осталось меньше, чем прожилось,
и снег лежит хрустальным молоком,
и птица Петер с красным хохолком.
Monday, December 15th, 2014
3:47 pm
ЙУХ
Какой такой ЙУХ растянул ленту, что невозможно читать без оного?

без оного!

7777777 and more)))
Saturday, November 22nd, 2014
5:34 am
Dearer milk is now a-coming. Those who fled were saved through cunning.
That is conduct unbecoming, even though some see it fit.
Dancing is for flegling others. All depends on bulging udders.
With my beard, untamed by cutters, sweeping down a cobbled street,

I am coming to surprise you, to my arms will I entice you
and at last will humanise you, make la Cucaracha go.
You could not support my posture. Falling, like the heavens' moisture,
I can see a horse there. Gotcha! that's no sleigh, that's cloaking snow.

Here we go: Homeric stanzas. Be prepared, like younger dancers,
Bring along some drunken dunces, make them elder volunteers.
As we dock, cry out for Noah, tell him to pick up a hoe.
Life's a sickly business, so… we keep busy while in tears.
Thursday, November 20th, 2014
3:31 pm
помолчим, брат

Лежа на печи, лажа,
нежная моя кожа,
остальное, брат, сажа,
двести грамм на грудь ложа,

остальное, брат, терка,
руки прочь от моей крали,
скоро к нам придет телка
а грудастую мы украли,

полюби, такие, брат, сани,
сел в чужие, на своих въехал,
пел неслышными голосами,
себе хлеба сам пекарь,

лежа под столом, пива
выпитого нам не хватило,
злая морду жгла крапива,
а еще, говоришь, стропила

не удержали твою крышу,
потому ты ее клей на яйца,
только не говори мышу,
что темноты, как огня, боялся.

Стою в стороне, парки
кроят шубы, жуют шкурки,
работают из-под палки,
лопасти штукатурки

летят после пяти к солнцу,
когда, не пожив, не пежив,
позовешь на пути к посольству
столько знакомых пеших.

Помнишь, мы с тобой уезжали,
глаза зашивали, уши тугие сжали,
губы грамматически зарядили,
на наличные каркардильи,

плутовали, меняли чары
говорили, потом молчали,
мы страну с тобой покидали,
сами себя в мешки покидали.

Ложись в ночь, в ее голубую реку,
звезд весы подставляя миру,
плачь, это правильно имяреку,
остальное, брат, мимо,

пей со мной, мне одному много,
поговорим хорошо, немо,
а потом пойдем себе к Богу
погостить на его небо.
Thursday, October 30th, 2014
4:53 am
на кривой не объедешь, а так хотелось,
говоришь, катарсис, а там ни слова,
леденцами звонкими, снегом белым,
побирушкой старенькой, прости, тетя

московитые вы, я и не думал,
что так быстро шагаете по просторам,
что пространство вам не в коня, не впору,
ни в осеннюю, в желтые листья, пору

а котята что, а котята в мыле,
они, как мальчики в чужом доме,
ты о ком намедни, да так надменно,
я о ком недавно, да так прилюдно

на кривой не объедешь, давай прямую,
хомутами, упряжью, серебристым
ветром в распаренную от ветра репу,
вепрем, выходящим на кровавую прямую

а мальчишки что, а они котята,
они расхотята так, но и так не будут,
а мы медленно возле старого тута,
и не день, а сплошная расплата

подмосковные сказки, колесики певчих птичек
голосков подлунных, плодов подледных,
повернись в воздух и вслух покличь их,
перьями молодых и медных

я бы сам летел луной, серебром, качелью,
прямо в антилью, тебя бы держал за талью,
все простил я, бубы накрыл червью,
тая моя, я как снег таю

под зеленым небом, сквозь слякоть родного места,
на такси, а то и пешком, нарочно,
шагом быстрым, шагом таким московским,
словом русским, словом родным, изустным
Monday, October 27th, 2014
10:12 am
П О Б Е Г

1.

Лукаш тащился по этому неестественному желобу,
ветви над ним почти не останавливали солнце.
Спустя три часа он совершенно взмок,
но временами ударяющий холодный ветер
не позволял ему скинуть рубаху. Здоровье
стало для него в который раз не понятием,
а сущностью всего, что мы называем просто - жизнь.

В который раз он совершал побег.
Тюрьма Муонг оказалась едва не убийственной.
Особенно хорош был надзиратель папаша-Эзра.

Этот Эзра предпочитал легкую титановую цепь
и два бамбуковых прута, из которых,
разумеется, с помощью временных театралов,
он извлекал достойное великой пьесы,
хотя запись производилась лишь
на влажный бугристый бетон карцера.

2.

Лукаш превосходно чувствовал свое время,
что всегда помогало ему. Сейчас он понимал,
что из четырех с небольшим часов,
которые он выигрывает у преследователей,
у него едва ли осталось два.

Поэтому он шел, не останавливаясь,
только отмечал, что желоб как бы поднимается,
хотя, он это знал, местность была плоской,
поэтому предполагал, что наступает усталость.

Позади, вдалеке, прозвучали собачьи взвизги,
что означало спешку разгоряченных охотников.
Лукаш ускорил шаг, но едва он это сделал,
как понял, почувствовал самым нутром,
что он не один. Тогда бывший узник,
а теперь свободный беглец Лукаш Иньский,
потянулся за самодельным ножом в карман.

3.

- Не надо этого делать, - произнесло отчетливо, -
- ты никак не можешь атаковать меня,
потому что с тобой общается нематериальное.
Я - дух давно ушедшего из этого мира,
дух некогда могучего воина, чьи пальцы
быстрее, чем сабли, ноги необыкновенны,
это ноги бегателя по желобу, значит ты
не сможешь уйти от меня. Не хватит скорости. -

Первым делом Лукаш решил, что от жары
у него нарушилась функция головы,
поэтому он, не раздумывая, перебросил наверх рубаху,
продолжая быстро идти. Он решил не отвечать,
переждать немного, чтобы бред кончился.

- Однако, несносный Лукаш Иньский, - произнесло вторично, -
- ты хочешь тягаться со мной - не выйдет.
Смотри, как я поступаю с непокорными! -

И немедленно камень под ногами беглеца
стал как-то уходить, как эти железные бочки,
что нелепо везде, в качестве для детей.

- Теперь ты понимаешь, упрямец-беглец,
что не уйти от духа, некогда могучему
принадлежавшего воину? - (в таком размере
произносило, что напрочь выворачивает фразу).

- А что ты предлагаешь мне делать? - Вырвалось
у так старавшегося не отвечать Лукаша.

- Желанный контакт достигнут, - послышалось ему, -
- теперь следи за мной и ты всех обманешь,
но сделаешь это не как жалкий беглец,
а как достойно великому воину. Остановись.
Повернись навстречу своим преследователям. -

4.

Лукаш выполнил, ничего другого не оставалось.
Он повернулся. Зелено-серая пелена
как бы опускалась в сторону погони.

- Следи за мной, - произнесло совсем рядом,
и Лукаш увидел, как воздух принял форму
огромной фигуры, раскинувшей руки,
в одной из которых как будто сверкал,
а потом он понял - это сверкание было звуками,
которые он слышал внутри всего себя.

- Следи за мной, Лукаш Иньский,
и повторяй слова древнего заклинания
Бегателя По Желобу Быстрее Всех:

" В противостоянии водопада ломающейся воды.
Кровь в камнях оставляет движущиеся следы.
Имя мое - стремительный Барагдын.
Я растворяюсь, как разогретый дым.

Я протекаю сквозь рассохшиеся года.
Когда вода уходит в поисках льда.
Я остаюсь, сверкая. Имя мне - Горомар.
Я - гигантский, кровью живой комар.

Поступь моя быстрее, чем колесо в
потных ладонях преследователей беглецов.
Глаз моих стержни скручиваются в кольцо,
когда поверну свое устрашающее лицо
и запою песню о тех углах
скал, вручающих имя мне - Меломах.

Краски мои сливаются, как юла.
И обернется любая, что рядом со мной, скала,
если кричу ей - я - золотистый гнев,
копий владелец. Имя мое - Альмеф.

Я - это воздух, живущий себя вовне.
Бронзы сигнал, ответствующий войне. "

(перевод Лукаша Иньского)

5.

Лукаш, как мог, повторил чужеродные звуки
и почувствовал, что ноги его стали скользящими,
руки приобрели иное свойство движений.

Тогда он двинулся вниз по желобу,
победил всех преследователей. Их собак
отпустил в лес продолжать охоту.

Затем он вернулся в тюрьму Муонг,
где отыскал того самого надзирателя,
которого звали папаша-Эзра.

Лукаш долго разговаривал с ним,
но Эзру не привлекал в качестве собеседника
движущийся воздух, поэтому он молчал.

25.12.1990
Sunday, September 14th, 2014
10:44 pm
я волком бы выгрыз, да око неймет,
мальчишки в подвале нашли пулемет,
сидели, гадали по левой руке,
и рыба плыла на рассвет в котелке,
я ждал тебя, милая, на проходной,
и солнце вставало над старой страной,
вставало и падало прямо в кусты,
лучи его, словно надежда, чисты,
надежда, надежда, мой компас на юг,
других направлений пока не дают,
дают только другу, жене и угля,
зажав пропотевшие деньги рубля


я волком бы выгрыз, спасения нет,
осенние люди украли сонет,
теперь распевают, траве не расти,
душа их видна до берцовой кости,
а все остальное смотри между строк,
деревня мальчишкам платила оброк,
удача за смелость и радость за стыд,
им много умелось, но быстро простыть
всегда удавалось, пора нам, пора,
несчастному жалость острей топора,
а в поле пшеница спела и сытна,
голодному воля и шорох сукна

сидят пассажиры, как семьи, вдвоем,
мы медленно жили, но быстро поем,
и наш бронепоезд вчерашних речей,
и травы по пояс, и хруст калачей,
дымящийся чай и прозрачный хрусталь,
и волчья печаль, и холодная даль,
и синее утро легло на кровать,
себе наливай, я устал допивать,
но хлеба ломоть передать не забудь,
мне водка ложится, как птица, на грудь,
и кто-то глазеет, как сыч, из толпы,
я волком бы выгрыз, да зубы тупы
Thursday, April 17th, 2014
10:34 am
на берегу ручья смеется нежить
хрустален снег на паперти души,
а ты котов медлительно души,
и продолжай единственное нежить,

там на рассвете влажные меха
все обоймут, и ем их будет крепок,
и рыбы сон, которого уха
во власти обстоятельных свирепок

чумную муть заводит у окна,
случайный блик расправив об колено,
живи одна, ты больше не должна
идти в остервенении налево,

там три царя, там шерсть богатыря,
там русский швах, там шляхтские напевы,
там ты еще восстанешь, как заря,
как афродита, вылезешь из пены.

мне в тарту бы, мне б лотмана кирдык,
плетя язык, обложенный оболом,
чтоб цвел мужик, терзая свой кадык,
и, как король, оказывался голым,

и думы дымные, и долгие дома,
забытая, прекрасная страна,
плетется вдаль на броневой кобыле,
я вспомнил все, да обо мне забыли.
Wednesday, January 1st, 2014
3:06 pm
***

В брюхе дугласа ночью болтаясь меж туч,
я заметил окурочек с красной помадой.
Потому мой полуночный голос свистуч,
что она говорила обычной ненадой,

а она говорила, варила, цвела и брела,
и брелоком латуновым брызги заката
отражала лиловой пластиной крыла,
словно в горы ушла, рюкзаката.

И летел самалетовый, самовый сом,
и кессонная удаль тройного удара,
так закончился наш обязательный сон,
остальное она невзначай угадала.



***

Звон колес расхлюстанной кибитки,
голоса пронырливых детей,
из-под снега появились недобитки,
среди них знакомый грамотей,

он властец неосторожных судеб,
он бывает здесь, а то и там,
и стихи подвластные рисует
и режиму падает в кафтан.

Ничего от жизни не прошу я,
только чтобы проще и добрей,
чтобы радость увидать большую,
в остальном я все-таки еврей,

для костра хватило бы угольев,
донести бы смысл на тормозах,
Караул, зовем его, Игорьев,
у тебя вся Родина в друзьях.



***

Былое чаще думы неизбывной,
но чище снег на паперти души,
а ты души котов своих, души,
и думу в чаще продолжай кукожить,

а то, глядишь, прелестные меха
все обоймут, и ем их будет крепок,
и рыбы сон, которая уха
во страсти обаятельных свирепок.

Мне думу бы задернуть у окна,
мне окна бы расправить об колено,
и ты одна, ты больше не должна
идти в остервенении налево,

там три царя, там шерсть богатыря,
там русский швах, там шляхтские напевы,
но ты еще восстанешь, как заря,
как Афродита вылезешь из пены.

Мне в Тарту бы, мне б Лотмана кирдык,
чтоб плел язык, обложенный оболом,
чтоб цвел мужик, терзая свой кадык,
и как король, вновь становился голым,

и думы дымные, и долгие дома,
забытая, прекрасная страна,
плетется вбок на броневой кобыле,
я вспомнил бы, да обо мне забыли.



***

Старый орел расклевал мне печень,
я не орал, но хотел не очень,
поговорил, но сквозь зубы, тихо,
что говорить вообще.
поутру брел к вам на звуки песен,
стук телеграммы в слепую осень,
кажется, Рим на вершине пика,
и не поймешь, в борще

трогая косточки и задатки,
лодочки, полные гладких девок,
милая, что ты мне обещала,
делай, не мельтеши,
только хватило бы, знаешь, водки,
вечером нечего больше делать,
может быть только смешного чая
для небольшой души

Только орел оказался странный
и семиструнной его не трогай,
горло хрипит, а слова чужие
розовые, как снег,
рана в боку остается раной,
месяц качается над дорогой,
что в грядущее ни скажи я
слышится только нет

Только глаза у него, как блюдца,
мир отражают огнем вчерашним
что еще делать такой зимою
лучшее всего, увы
просто зажмуриться, отвернуться,
чтоб не видеть, как очень страшно,
тихо склоняются надо мною
две его головы



***
В субботу, когда девки пунцовы
щеки сравнивают с зарей,
когда поворачивают головы совы
над мышей суматошной золой,
когда начинаются злые годины,
и заканчиваются месяца,
и навстречу идут нелюдимы
в тулупах потрескивающего сырца.

В субботу, во время такого года,
в такое время, в такой момент,
и ваша, с позволения обматерить, свобода,
и вечнозеленый мент,
в его руке автомат воробьянинова,
в его голове лисица хвостом тугим
гоняет смешного, пьяного,
зовут его Ибрагим.


В субботу, навзрыд воскресения,
навзлет солнца, на смерть купца,
а время нынче такое серое,
что не берет фарца,
а жизнь сегодня такая редкая,
такая редька сегодня, лицо у нее криво,
идешь, бывало, на весь мир кукарекая,
а вокруг и нет никого.



***

не сомневайся, я совсем тебя оставлю,
закрою за одной другую ставню,
закрою небо на заржавленную цепь,
закрою степь

на сусликов, на козликов и ланей,
на самое простое из желаний,
которого загадывать давно
мне не дано.


***

а были ли мыши в хрустальном саду,
где зрели ванюшины вишни,
пойду, обрету, никогда не найду,
поскольку чего бы не вышло,

под шашни бедняцкие сумрак зимы,
рукой помавая рисковой,
стеклянные нецке, скупые умы,
страна под вчерашней подковой

поэтому слов разбирая бардак,
чердак головы непутевой,
обходчика злая походка собак,
и облако сна над каптерой

солярные брызги, коричневый зной,
крутая судьба апельсина,
а был ли мальчонка в судьбе запасной,
она бы сама попросила

а были ли мыши, смешные меха,
пушистые, славные штуки,
во мгле салехарда, в пустыне стиха,
в эбеновой власти кундштюка



***

подставляя под зубы зазубренный локоть,
я бы стал, от зари до зари,
красноглазое солнце по пальцам брелокать,
говори,

чтобы светлые капли по смеху стекали
на размытую лабуду,
там шагают ботиночки в черном бокале
на виду

у постылого просто, но чисто конкретного
настоящего, как всегда,
потому что опять обязательно нет его,
да-да-да



***

отвечать научился но петь не умел по-другому
и тачанка его сквозь пространство и время летела
а в конце он отправился просто поужинать к богу
но отдельно в расчет не беря притяжение тела

там оно и осталось где яблоки груши и вишни
где бутылка почата и хлеба краюха на блюде
гравитации сумрак дорогу замедлит подишь ты
а по жизни увы мы такие же собственно люди

только взгляд остановлен на самой нелепой орбите
не смотрите в глаза исходя запоздалой стыдобой
раз не любите так вы, пожалуй уже не любите
пусть останется здесь где лежит на скамейке садовой

только выйду во двор попаду неизбыточно в лес я
за околицей рев из глушителя верно, корветов
только серые птицы в сиреневом поднебесье
говорят на забытом наречии человеков



***

богу - богово, цезарю - кесаря, куму - кумово,
от человека меня отличает лицо и тулово,
когда встречают, дай, говорит, по кумполу,
и на взлет

мигом отправился, бродского бья по вымени,
вы бы знали, как перегрели вы меня,
от человека останется просьба в имени,
вешний лед

тронется, того и гляди, присяжными,
люди и бабы, смотрят глазами страшными,
солнце встает над озорными башнями,
день восьмой

от сотворения, где мы себе оставлены,
сами себе стали такие сталины,
окна закрыли ставнями, вот и стали мы
поговори со мной

прямо о вечном, временное не хочется,
там, где душа, чешется, будто кошечка,
на коготок, хвостиком - ухохочешься,
так легка,

а в остальном богу досталось богово,
а человека, как ни стучи в рог его,
определяем в черное это логово,
жить пока



***

Жизнь идет отдельно от меня, я ее почти не чувствую,
а она идет одна, как девчонка по шоссе,
сушку съест, убьет медведя, проберется меж искусствами,
а потом в глаза посмотрит, скажет - дураки вы все.

Жизнь идет, как тройка, двойка, как однерка, колесит,
птиц стремительная стайка, воробьи и голуби,
дождик брызнет капли черные из своих высоких сит,
а давай по мостовой разбежимся голыми.

Жизнь, она такая клушка, скажешь лишку, и ага,
а за дверью барабашка ждет, переминается,
а за городом, за городом протяжные луга,
ты зачем опять такая, будто бы больная вся.

Жизнь идет отдельно от меня, сама рыженькая, а помада розовая,
за окном такие, брат, события, не понять,
потому что, брат, весна, стану как мимоза я,
чтобы было чем поздравить мать.



***

а из стены, а из стены
росли как на дрожжах
сыны прекрасные страны,
нерусский и казах,
неандертальский, луговой,
пронзительный, как нож,
а также страшный головой,
но гривою хорош,

стена потрескалась давно,
и дождь ее умыл,
и в лужах бледное вино
кричало миру мир,
а в облаках гуляла блажь,
и крик, не знаю, чей,
ты только кровью не измажь,
кидай ее в ручей,

вот это жизнь, вот только я
не знаю, чья она,
глядит, как кролик на змея,
как девка из окна,
в ее ликующем платке
прощание горит,
и самолет летит в пике,
терзая лазурит.

а из стены назло всему,
наперерез себе,
возникло горе от уму,
само совсем седэ,
и мальчики, гремя душой,
бегут вовсю туда,
где их хозяин небольшой,
прозрачный, как слюда,

и птица ворон, и его
просторные зрачки,
и время стало углово,
и весело почти,
живи и пой, пляши и мри,
кривляйся от души,
но вот о той, что до зари,
прощаться не спеши,

ты сам такой остался с ней
в презрительном раю,
где все становится главней,
и главное таю,
что та стена рождает свет,
и свет рождает тлю,
и я тебя сквозь сотни лет
по прежнему люблю.



***

наступает весна на пятки и на ладони,
утонув во мгле, останемся навсегда,
как пехотинцы вздрагивали на понтоне,
а вокруг застывала вода,

черные пальцы протягивает мне время,
белые пальцы снега тают и вдаль текут,
иду себе, давно ничему не веря,
прижимая к груди синего неба лоскут

наступает пора правильного не надо,
дорога закончилась, лоб уперев в апрель,
рука ее, пронзительна и перната,
заряжает буквами каменную свирель


***

вот такая вышла шутка, мое милое дитя,
жизнь идет, как проститутка, толстой попой закрутя,
разорвав привычный буден распорядок и покой,
мы ее иметь не будем, чтобы не была такой

вот такая, брат, засада, что ни в сказке, еб ты нах,
жизнь проходит, полосата, в ослепительных штанах,
мы ее иметь не можем, вот такая, брат, беда,
у нее в кармане ножик, и под сердцем лебеда,

вот так раз, и вот так восемь, все полно дурных примет,
мы давно от жизни косим, левым глазом на предмет,
мы ее давно не знаем, и она нам не дает,
первомаем, первомаем получая свой паек



***

Волшебные пилигримы на закате оранжевого светила,
оно так старалось, чтобы света хватило, так им светило,
хотя заблудились, хвойный запах пропитывал их дерюги,
в трех соснах, далеко от воды, на бескрайнем юге.

Серая птица взлетела и обозначила ветер, ветер,
закричала и сразу устала, не все птицы кричат долго,
на небе облаков больше, чем у старухи петель,
небо проснулось и загудело, как легкие старого волка.

Нам с тобой пора уходить, скоро наступит полночь,
в ногах рассвета, так рано, что заболит, как рана,
и мы уйдем медленно в сторону океана,
а назавтра ты меня и не вспомнишь.



***

Имена снега, снега именины, а снега нема,
а любовь сама с неба, только светом нема,
снегом белым, на память, на страницу белым бело,
сердце бедное белым цветком расцвело



марево


Мне зачем это душное небо,
мне осеннего неба не надо,
лучше черные грузди под шапкой хвои,
лучше грустно, но чтобы мои
раздвигали гортань непонятные песни,
звуки голоса, стуки обугленной кузни,
увезите меня в средний век,
стану сам человек безыскусный.

Только душное между деревьев слоится,
сквозь него пролетает железная птица,
хлопот крыльев, замес по туману хвоста,
это месть, а не просто пришли и убили,
подошли и всего рассчитали до ста
и уехали в автомобиле.

Только так, чтобы проще и шумче дышать,
чтобы волны тумана прилипли к загривку,
а вокруг расцветает привычная жуть,
а вокруг только только,
это слово такое, такое оно,
уходя не уходит, осталось давно,
ненавижу его, ненавижу
злую рожу.

Мне зачем, чтобы снилось, я спал бы и сам,
заготавливал силос, как раньше пацан
бывший мною на грудь принимал волокушу,
бога в душу,
забродило, прислушайся, тихо хрустит
дух целебного неба, остальное я сам угадаю,
и трава сквозь нагретую землю
растет молодая


***

И никогда я не узнаю всего,
и никогда я не скажу тебе нет,
а за окном опять рассвело,
а за окном выпал снег,
а ты не смотришь на меня, ну и что,
ты не смотри на меня, не смотри,
а за окном в своих тяжелых пальто
гуляют страшные твои три сестры.

Ну вот так день, а ты хотела бы ночь,
ну вот так да, да только сказано вслух,
а за окном белым бело, хоть ты плачь,
а хоть ты плачь, когда нарезанный лук,
а у тебя могла бы быть дочь,
а у меня такой большой сын,
ты знаешь, мне бы замолчать, лечь,
совсем не стало у меня сил.



***

облако, башня, лоза, на коленях крошки,
был ли старик, был ли сторонний, простой, однодневный,
нет, никого не видали, только плакали все понемножку,
свет умоляя уйти, чтобы кончился нервный

его канделябр, его золоченые листья,
смолы и гусеницы на деревьях,
а у нее и повадка такая лисья,
я ее, рыженькую, поглажу.



***

свет мой, черемушка, смерть-пекарня,
мы состоим из святого камня,
на перепутье, в тиши осоки
мы составляем святые строки,
мы составляем, а мир наш, мир наш
смотрит в глаза и поет тихонько,
песню поет, как меня обманешь,
как на рассвете скрипели конки
прошлого времени, снега, газа
трубочех синих угла пространства,
места, которого смысл забыли,
наста полозья под утро страстно

свет мой осенний, мой милый август,
честный сентябрь, ноября перина,
слышишь, я вдаль убегаю серым,
видишь, я новым сгораю римом,
так и останемся раз два оба,
станем роднее, чем чай с малиной,
станем белее того сугроба,
где даже жизнь оказалась длинной,
станем не станем, уйдем местами,
все не умрем, но и жить не будем,
ты меня вспомнишь совсем не старым,
в руки возьмешь и покажешь людям



***

мне холодно но я больна не вами и не вовами,
не светом черным из окна не птицами сливовыми
не голубой голубизной не розовыми розами
я так больна увы не мной больна я стоеросами
теперь тепло опять больна но мыслями здоровыми
а помнишь как голубизна висела над сугробами

ее типическая жуть ее дневная выучка
ее расстрелянный кунжут и каменная выпечка
ее еейные слова словами условленные
а ты попробуй не сперва а просто жить под кленами
такой противный старичок старинный хоть ты выгони
его наружу крикни черт и прикорни над книгами


***

Родился маленьким, потом всю жизнь рос,
работал человечком и машинкой,
и снег встречал, как лучшего друга,
и дождь любил, когда колотит по крыше.

Записывал, как утренний кофе,
как утренний кофе.
Работал сторожевой собачкой и карандашом.
Потом опять стал маленьким и ушел.



***

я подвешен на ветке коричневый и лукавый,
мне бы яблоком падать, а падаю полнолуньем,
мне бы снегом лететь, тлеть золотой сахарой,
деревенским утром, веселым древесным дурнем,

карасем золотым, а какие там, брат, закаты,
только выйдешь в озеро - струны в ответ струятся,
а ты сам-то помнишь, как лыбился в облака ты
где же аист, кричал, неси молодые яйца,

человеческие из них рождаются гардеробы,
пиджачок с искринкой, туфельки на платформе,
а печная труба раздувала огонь природы,
про тебя напевала, держала тебя за корни

серо-черного дыма, пушистой полоски пепла,
мы-то дома, нам ничего не выйдет,
а тебе все смотреть наружу, кричать из пекла,
как ты был человеком, а стал сам себе эпитет



***

на стене часы венгерские,
за стеной вода летит,
ходят девицы заморские,
развивают аппетит,

ходят юношки смешнущие,
под глазами пьянь черна,
вы пошто собачку мучали,
что из мглы извлечена,

вы ее пошто кудрявили,
ей одежку вкривь и вкось,
будто курочками рябами
ваше время назвалось



***

бога нет? да кто же тогда есть?
крик души, а ей так хотелось петь,
на стене висит гулкая жесть,
называется она медь,

за стеной дождь идет не спеша,
и огонь там, сквозь который пора,
она так петь хотела, душа,
а ее выгнали со двора



***

на травах устрой мне живой отвар,
запои меня самой терпкой травой,
сделай так, чтобы не ревновал,
чтобы весь мир проверял тобой,

приходи ночью, ночью коты не спят,
желтыми фонарями глаз воздух надут
по часам осталось всего минут пять,
только часы у меня давно не идут

научи меня стихам просто так,
просто так стихам меня научи,
подари на счастье старый пятак,
покажи чужие ключи,

чтобы знал я, куда ты уйдешь,
и рубаху на себе рвал,
чтобы ушел в солнце, как слепой дождь,
чтобы больше не ревновал



***

рук твоих две голые жинщины,
толкают воду и уходят на дно,
солнце на окраине брянщины
играет с деревьями в домино,
черные деревья в траву падают,
белые деревья в небо летят
на дворе собачки смешные бегают,
солнечных ловят котят

две руки, две ладони обморока,
лоб в слекло, холодно там, поди,
по небу идет неторопливое облако,
барашка прижимая к груди,
снег выпадет раньше, засветло,
тихо по придорожным склонам,
а чтобы любовью глаза нам застило
дома останемся, где тепло нам



***

в небе ослепительный звон, страстные звенят падежи,
милый мой, пошел бы ты вон, я тебя люблю не по лжи,
я тебя живу не шутя, я тебя хочу, не любя,
я такая, брат мой, дитя, что давно не знаю себя.

а на небе дохлых ворон море прорва, голубые края,
небу нанесен был урон, сквозь него тугая струя
солнечного зла и добра, рыбного, в натуре, свинья,
а я за руку его прибрала, вот и получилась семья.

мех часов и шерстка минут, время прет, как пацана с косяка,
а потом меня помянут, а тебя помянут слегка,
а меня рука босяка схватит за прожорливый рот,
ты пошто така рассяка, нас увидела наоборот

ложный звук и пряный посвист ветвей, и мужик ползет на локтях,
позову тебя, теперь не болей, мы воспрянем в ветер, как стяг,
мы взмахнемся, вырвем чеку, мы зайдемся, взмолимся все,
но оставлю я себе мужика полюбиться до утра на росе

в небе ослепительна мгла, звезды там уже не горят,
проводи меня до угла, нас там встретит пионерский отряд,
пионеры, это люди вдвойне, их повадки без поллитры невмочь,
но потом их всех убьют на войне, вот такая у нас нынче ночь



***

ярость сердца, это слабая сила,
смех в подъезде, черная лампа,
шубейка, которую ты носила,
подруга твоя, толстая Ларка,

смерть вечера и мягкая грудь наощупь,
ночь долгая, как промолчать случайно,
и на рассвете мир пахнет промокшей почвой,
и солнце поднимается над дорогой,

а ты прошлое больше не трогай,
прошлого нет, есть только малость полдня,
вот и еще один день насмарку,
вот и жизнь моя под стол закатилась



***

Чужой в телефоне голос звонка,
чаинки плавают по краю воды,
в зимнем сарае сидят зэка,
там мог бы сидеть и ты,
а за сараем солнце цвело,
лепестки роняя нам на село,
у него в голове цело,
по усам текло.

Что ты носишь у себя в бурдюке,
чем ты пляшешь, когда ног нет,
посмотри, опять вдалеке
выпал снег,
погляди, опять рукава
развернула свои река,
жисть речная берегова,
смерть в озере ивняка.

Снег порой замней среди полей,
страх и холод, полые небеса,
самый добрый из королей,
во пшеничные дул уса,
во весь крошечный свой опор
гнал молодых коней,
а из земли, из всех ее пор
вырастал маленький Гименей.



***

Удивительный свет утром заполнил комнату,
рыжий кот пробежал по коврику,
лапками по полу топ-топ-топ,
рассмешить нас что б.


***

человек в седле в голубых мехах,
голова в стекле, сердце в облаках,
мороз по коже, любовь по краям,
быть тебе, боже, омар хаям,
а то сразу среди молодых картин
наряжу я тебя в хитин.

голубому цвету завидует конопля,
позвал Свету, сказал ей, куда ж ты, бля,
задевала смыслы моих глубин,
я тебе не какой-нибудь там морока,
я потомственный хуйвъебин,
гондурас с востока.

а потом принесли мне стихи насквозь,
кто на мове, а кто на латинской лаже,
поделили надвое, да на гвоздь,
полюбили и разлюбили даже,
я тебе по какому опять звоню,
отвечай на ню.

в голубых мехах мясо красное,
украинец ботает на фарси,
погляди как чавкаю страстно я,
глаз веселые караси,
где тулупчик серый, когда смородина
разомнется сахаром до конца,
говоришь, это родина?
не слушайте подлеца.



***

я украла у тебя дядьку, дядьку у тебя забрала я,
усадила его в лодку, лодка у меня Аглая,
у стола я в лодку его усадила, дала ему почитать бумаги,
сказала ему, что ж ты, Дима, какие тебе тут маки,

тумаки тебе, да и только, уголь и малмелад малохольный,
заверну-ка я тебя в кальку, расскажу, как звон колокольный,
отпущу тебя я по водам, по сусекам я тебя потеряю,
затанцую я тебя хороводом, утону тебя сухими морями,

выпью голос твой, такой тонкий, слабый,
коктейль голоса твоего пригублю я,
а потом прибью тебя волчьей лапой,
прямо к снегу придавлю в середине июля.


***

долго дорога себя длила,
гравий, кремень и сон в ногу,
сланец, мрамор, свинец, глина,
будет радости, но немного

будет горькая политура,
тормозуха, мороз углами,
на горизонте пылает Тула,
в пополаме, так в пополаме,

мы вполуха услышим сажу,
птицу жирную в дым заквасив,
беспилотному экипажу,
остальным расторопным васям,

будет облако рвать с похмелья,
будет солнечно от восторга,
погляди, приготовил мел я,
где резиновая касторка,

растопырили пальцы, морды,
что почем не видать по рожам,
мы такие, смешны и модны,
долго шли, а дойти не можем.



***

подтяну однородные члены и в зарю уходя налегке,
расшифрую печальные челны, там где формулы на песке
тюль сиреневую вздымают, голоса не слышны, не свисти,
им крахмальную карту ломают синусоиды злые хвосты

не проси мне поправить бурнуса, где соленого дня напролет
бьет упругая гипотенуза, чтобы сердцу простил полиглот,
чтобы было лениво и длинно, и смеялась чужая звезда,
чтобы пасмурки черного ливня поднимались обратно сюда

потому, умножая на сто ты, калькулятором песню играл,
что себя разложил на частоты, отказавшись уйти в интеграл,
однородного члена невольник, замирал на песке, как сосна,
и суровый старик треугольник распрямился по эпсилон сна



***

однажды котишка по имени мява
мне песенку муркал смурно и гугняво
рычало его кровожадное горло
и время застыло чудно и игорно

морали ты здесь не найдешь не ищи
а то угожу я как бублик во щи
как дырка его обернусь суетой
и стану опять меховой красотой



***

ч-ч-ч, говорил мне человек, атата, отвечал мне человечек,
на плече лесов полей и рек, и привычек у него, и уздечек,

и начальников к нему забавляли, и печальников просили не трогай,
а в руках у него куклы-ляли, а в ногах у него путь дорогой

развернулся и в темноте расстилался, и кораблики вдали пропадали,
влево уходя правым галсом, водяные нажимая педали



***

выпал снег, стал человеком на тысячу городов,
автомобильных ног, резиновых, времени сквозь шурша,
а в межсезонье много бардов, воздух опять бордов,
держит в руках нежного малыша.

а стук сердец напоминает ворох копыт,
нет, берег покат, река ушла за веслом,
чингачгук, ты все еще следопыт,
или сдали тебя на слом.

упало белое, ель глубоко зелена,
тихо, это когда думают, а не спят,
знаешь, сегодня пришла зима,
долгая, светлая с головы до пят,

и помыслы глупые не слышны,
и смеркается если, по принципу домино
люди становятся черными, только глаза видны
потому что оранжевое оно



бэйби

я нашел тебя в поле, в колосьях,
ты лежал там, маленький, деловой,
я назвал тебя сыном, ты покачал золотой головой,
я позвал тебя в гости,
хлеба тебе на стол наломал,
такой мы народ, горд, но мал,
такие мы люди-звери, в скалах живем, поем,
в солнечной колыбели нашей любви водоем.

я нашел тебя, крошечного, исцарапанного всего,
колосья колкие, земля холодна,
а в небе солнечное цвело,
а время вовсе оказалось без дна,
а я дома в кроватку тебя положил,
одеялком теплым укрыл,
а на улице ветер дул изо всех жил,
летел изо всех крыл.

завтра мы пойдем с тобой в погребок,
я научу тебя пить вино,
а что голос у меня пуст, однобок,
так это со мной давно,
мы, которые живут в камнях,
говорить не обучены о вещах,
голос наш, это слепой монах,
которого нарисовал роршах.

сыночка, бэйби, кроха, малыш-смешныш,
и не знаю, чему тебя научить,
рассказать тебе, как горяча мышь,
когда на крупу ворчит,
объяснить тебе, почему называют слова
последние почему,
показать, как раскрывает глаза сова
перед тем как улететь на луну?

я нашел тебя в солнечном, отнес тебя в ночь
нашего мира, в край письменного стола,
в мир, где на плите плачет борщ,
где из сердца торчит игла,
ты покачал головой своей золотой,
прошептал мне - постой, постой,
я же к тебе всего на чуть-чуть, на постой,
пой, папа, пой



***

термидор начинается исподволь, заполночь,
голоса его, капли грачей,
и летел, как припадочный, истово на пол нож,
словно связка ключей

говорили по синему, только бы закрасно,
предсиренево цапли у ног
показали нам синему быстро и запросто
сквозь малиновый смог

на погоду пенять и на совесть надеятся
я и сказку тебе пропою,
уведя за моря венценосную девицу,
небесам на краю

мы расстанемся временем гиблого месяца,
растворимся в пути
по дороге, где денежки сдобные месятся,
что ни шаг, то плати

термидора холодные ржавые поручни
как за горло схватив,
напою тебе как апропо ручьи
льют печальный мотив

и деревья растут веково, стоеросово,
гусли веток продля,
где осталась несчастная общего косово,
родовая земля



***

говорил с тобой засветло,
а глаза светом застило,
и веселый покойничек
приподнялся из коечек,
потому что котомки мы
заполняли потомками,
вислогубыми галями
через время шагали мы,

а навстречу нам движется
краснощекая ижица,
языкато надменная,
золотая и медная,
дорогими и чуждыми
разлетаясь пичушками,
прямо в солнце орбитами,
не уходим от быта мы,

до утра не добитыми,
никогда не забытыми,
прямо в сердце и прямо мы
просто папами, мамами,
на рассвете курилами
до светла говорили мы,
заведясь экивоками,
табаками и водками,
вот такая калоша я,
ты моя же хорошая



***

страшно не упасть, а подняться,
а вокруг страна лежит, словно Ницца,
а вокруг глаза, словно блюдца,
до краев никак не нальются,
а вокруг только больно и сиро,
время ветренно, вечерне и сыро,
время слово произнесть и отринуть
и себя из жизни каторжной вынуть


***

меня морозит черный иней, иные мысли и зрачки
неукоснительных эриний проходят сквозь меня почти,
они читают черных буков, гремят в жестянное ведро
о старый сруб, замшело-буков, цветком поросший заодно

еду сбирая сдобы дабы, сусеки мну, простой, как гном,
морозит мгла, и никогда бы я не просил тебя о нем,
об том молили заграницы, куда ушла былая честь,
его просторные станицы и паровозом не прочесть

черным черно, и дня не выдать, и видеть, в общем, никуда,
и птица-зверь, смешная выпять, кладет яйцо на провода,
ее гнезда в помине нету среди волнующих полей,
она последняя примета, ее, пожалуй, пожалей

пойдемте кушать чашку чуя, почули тоже не беда,
о том поведаю врачу я, что в мир приходит лабуда,
её заманчивым амброзьем ночные паруса пробьем,
и молоком, до боли козьим наполним жизни водоем


***

я всегда на свои пальцы подвешиваю
строчки голубые мои,
одному я отвечаю депешею,
а дугому запростяк селяви,
только третьему, такому хворобому
я отвечу верной струной,
засвечу с размаху я в лоб ему,
чтобы мне он доставался одной

вот такие у меня, блин, мысленыши,
голова в дроздах до утра,
а что истово меня снова гонишь ты,
так на то я тебе мать и сестра,
для того я тебе дщерь и ответчица,
руки врозь на облучке разведя,
чтобы знал ты - где болит - там не чешется,
там рождается чужое дитя


литературненькое

когда бы я был идиотом, я князем бы стал бы, как мышкин,
а был бы безуховым если, вы сами поймете тогда,
а если бы стал я саганом, которого звать франсуазой,
вот этого и не просите, противная тетка она,
еще я хотел бы, но мог ли проверить никак не умею,
я мог бы стать питекантропом, вот гены б еще заменить,
а то б шимпанзе оказался, летел бы в ракете на космос
и был бы себе невесомый, а где-то, быть может, тебе

еще я хотел бы, поверьте, кенжеевым стать иль цветковым,
кабановым, где-нибудь рыжим, и даже ужасным айги,
вот только до пушкина братцы, боюсь не смогу я добраться,
там букв так много, что жизни не хватит, живи не живи,
но, скажем, некрасовым можно, не сжата полоска, грачи там,
а то и мартыновым стану, его агасфер по плечу,
тарковским опять же побуду, бессмертье его мне по вкусу,
а что эвридика сбегает, так бабы всегда так, дружок




***

я сухарей тебе насушу, ему она говорила,
истинным светом тебя прошу, плакала по утрам,
знала природу больных вещей, над головой парила,
дремлет ее молодой кащей, спрятав усохший срам,

жизни в нем всего на осьмушку, что-то поет, лепечет,
руками размешивает складки на простыне,
а она все плачет и плачет,
а потом на кухню идет, ведя пальцами по стене



***

слова молчат, молчат меня отныне,
неистово, внезапно двуязыко,
сначала плакали, потом тихонько ныли,
без гвоздика построена гвоздика,

не посмотрю и ухом не воспряну,
цветастая рубаха бестолкова,
помой меня, шептала маме рана,
а на столе вчерашние оковы

словами слов, свисающие гроздья,
мукой которой тесто для души,
молчи еще, когда настанет просто,
и свет вечерний пальчиком туши,

и гром ночной гони до горизонта,
и черноту налей себе в бокал,
смотри, клюет, да это, братец, зорька,
смотри, летит, наверное, икар



***

утро, привычный щенячий гам,
солнце сквозь шторы падает на диван,
собачка голову прижимает к ногам,
меховой хитрован,

негоже прясть, листьев на дереве нет,
снегом завален двор,
жизнь в масть, сосед, маленький мент,
приглашает на разговор.

воскресенье, день холостых небес,
слов дым, пушистая вертикаль,
производит с облаком свой ликбез,
наверное, он москаль.

собачка прижимает горячий лоб,
поглядывает из-под мохнатых век.
маленький мент, он такой жлоб,
хотя тоже, наверное, человек



***

среди всех других забияк
этот был жутчее всего,
выходил вечером, как молодой як,
и головы торчало перо,
из глаз бил искр,
изо рта произносил гром
каждую свою мысль
завершал добром

положим, утром, когда жена утюжком
проверяла на прочность верность всему,
он ставил жизни свои на кон
и уезжал в кострому,
а там девок румяный рой
его в глуши привечал,
вечерней порой,
в начале начал

я и сам был из забияк таких,
только тих лицом, голосом неособ,
любил щучить за животы кротих,
кротких таких особ,
если встречался мне, в натуре, быдлан,
то, тело свое истово гоноша,
я летел воздухом, как волан,
в котором лежит душа



хилософия

я на задних иду, заводной, как пес
цирковых кровей, принимая поз
становлюсь правей, повернуть боюсь,
вдруг все ноги мои изойдут на юз.
олешковскому западня,
нет меня.

а навстречу милочка, вся в себе,
это вещь по канту, судак в седле,
говорит на хинди, урчит смеясь,
вялотелая, словно язь,
никогда в уху его не возьму,
позову кузьму

снегу снегово станет назло углам,
мир простых расколется пополам,
сердцем каменным не горю я,
мы расстанемся, не горюя,
смысл по расселу разделив,
бьет прилив

воду лишнюю трудно пихав взашей,
погляди, пикап, на груди зашей
человеческую открытку,
вскрикни кратко,
раздели мне душу свою на две
отдохни в траве

где гудят стрекозы, и слезы трав
замечают пса, что любовь украв,
зарывает под деревом, у плетня,
без тебя меня
по конфуцию никогда
будет да


***

тихое утро. кофейные лучи света
лежат на столе. сегодняшняя газета
говорит о селе. песня не спета.
сыр только фета

стакан воды, кольца озноба
воды. встретимся снова
у беды, на самом ее краю
I love you


***

было восемь, печальный беззвучный вопрос
задавая, он тихо по улице нес
незавидную елочку, сыночке чтоб
новогоднюю участь соблюсть,
и вечерние фонари колб
освещали бетонный бюст
никому не известного, никому
не доступного по уму

или чести эпохи, или совесть ее,
острая, как молодое копье,
или просто зачитанная до дыр,
где он был всему командир,
на проспекте, на железном ветру,
секте умников принадлежа,
я слезу твою рукавом утру,
шерстью драпового ежа

на часах время без малого все,
время всех на часах стоит,
стрелка прыгает в колесо,
сердце ее сбоит,
золотые фонарные колокола
звенят в морозной пыли,
а она мальчика в другой дом увезла
на краю земли


***

мое право, как давида, донести до вас отраву,
чтобы стала меньше вита, меньшевита чтобы стала,
мое право, мое прямо, лево-взад, а ей обидно,
на дороге нетелега, прямо так, насквозь и слитно

покажи мне мегаполис, плиску дай мне, чтобы дыма
волны черные кололись просто непереводимо,
чтобы горизонта линий мгла клубилась, но не тлела,
чтобы сон наш исполиний зазвенел, как укулела

мое дело станет мокро, я такой еще подросток,
мне бы девку, здравствуй, фекла, оторвися от подмосток,
подойди ко мне всем телом, всей душою ляг на душу,
а закончим ночь мотелом, не люблю, так хоть нарушу

кренделями издавати звуки смирные кричати,
жизнь закончилась в кровати, мы уснем с тобой на чате,
на прозрачном интернете мы воспрянем прям как дуля,
приготовь побольше снеди, я тебе сегодня вдую

вот такие у кащеев отрицательные тачи,
вот такие у советских гомерические пляски,
а народ того имеет, у кого рука богаче,
только свиньи морды прячут под строительные каски

подари мне шишли с маслом, дай мне волю без пощады,
назови козлом и счастьем, покажи, где пляшут чады,
что ты нонче народила, чтобы миру стало тесно,
чтобы знал поэт-мудила для кого поет он песни



***

окружающая меня социальная слизь
демаккартуры и республикаторы
медиевильные животные
публичная релаксация естества
несколько капель яда
сотворит вам тимура и его нирвану
и в черную субботу придется вам
колдовать на горелых спичках

нестор и том джонс
гарибальди и нопасаранов
все вы великие фрезеровщики
ночной икоты любви
и государство которому позволяют
читать собственные газеты
не более чем но и не менее
чем


***


на привале ночевали две малиновые пчели,
и сиреневые шали плечи пчелям обнимали,
солнце мрачно освещало поднебесные качели,
где качались и гудели, и кислили, как ткемали

вечера, они такие, ночи братцы удалые,
запоют - зови карузу, чернота им нипочем,
ветер бьет прозрачным кием, только высмотрю углы я,
глянь, луна стремится в лузу серебристым калачом

на привале, на прогале, лепота, светло, как в бане,
и твои мерцают груди сквозь волшебные пары,
почему меня ругали, отправляли за грибами,
я готов к любой простуде, открывай тартарары

эти пчели мы с тобою, зажужжим, потом затихнем,
виноватые тела нам приспособила судьба,
у любви она рабою, обещается зайти к нам,
залететь смешным воланом, расслоиться, как слюда

эти крылья нам на спины прибивали, недобили,
этим воздухом нелепо поднимали над стерней,
там хрустящие тростины, и мальчишка на кобыле,
там неистовое лето ослепительной стеной




настенька

По сердцу ли неводу волны полнолуния,
сестринские небыли набело блюли,
поднимались заново, засветло и замертво,
где в луга пологие плыли корабли.

Кораблям бы небо то, каторгу всевышнего
покорить, картавое, трубами куря,
но не выйти невода, долгого, привычного,
зацепились острые руки-якоря.

Напиши мне облако, улови мне голубя,
голыми ладонями корабли пускай
прямо в небо талое, теплое от голода,
чтоб летели птицами треугольных стай.

Положи мне на сердце мыслимо-немыслимо
лунную безделицу, голубую даль,
сахарницу-настеньку, что на два не делится
поцелуй прощальное и совсем отдай.

Я ее на улицу вечером гулять возьму,
я открою старого, терпкого вина,
а потом горячие дам ей кренделя ко сну,
чтоб приснилась маленькой полная луна.


***

последние слова пробрав до терпких йот,
ликующая тьма вскипает ночью каждой
больная голова покою не дает
и тело падает, измученное жаждой

больная голова, хоть шаром покати,
скучает на пути наш паровоз разлуки,
последние слова, прощайся и прости,
на волю отпусти, покою на поруки

а воли не видать, покой ее возьми,
свечу воспламеня необоримым взглядом,
постылый самиздат сквозь изморось возни,
без дыма и огня смиренно тлеет рядом

под утро приходя, одежду на порог
бросая впопыхах, вновь становясь мальчишкой,
в кармане у дождя, на голове дорог,
по сердце в лопухах раскрытый книжкой



***

все до малой толики
перец и кунжут
бедные католики
за стеной живут

лица богом пьяненьки
головы в дыму
горько плачут пряники
в сахарном дому

занавески угольны
вечер невзначай
разыграем кукол мы
на тоскливый чай

в жизни все исправится
расцветет как хмель
пропадет красавица
в тридевять земель

и не то расскажем мы
ночь уже близка
у замочной скважины
черного глазка



***

в левитании стране, у земли на стороне,
у греха за пазухой, у пчелы за пасекой,
у веселого жильца, у крикливого мальца,
приготовься на ночь ты, постирай пеленочки,

печку черную включи, слов шеренгу замолчи,
побеседуй с мышечкой своей массой мышечной,
позови потом кота, у него в глазах застыла
мыслей страшных пустота, ветра хворостина,

птицы вкусное ядро, жизнь и смерть одно добро,
на рассвете тонкими шевелить потемками,
солнце в пальчиках берез, звон малиновых стрекоз,
голубая мельница утреннего мелоса,

кашля в горле острие, пересохшее белье,
желтые наличники, памяти опричники,
крыша черепичная, муза земляничная,
вот и кончилась стиха дорогая чепуха
Tuesday, August 20th, 2013
9:46 pm
Все, что сказал, станет теперь ложь,
слова сделали ноги и по кустам,
а в России сейчас идет дождь,
или солнце жаркое там,
а в России сейчас выпал снег,
по снегу прошел человек,
у него черные злые зрачки,
и любви нет почти.

Все, что подумал, сейчас станет мрак,
сейчас стонет, что я сейчас скажу,
а в России детский не слышен крик,
или он слышен уже?
Нет, не слышен, слишком он далеко,
и не знаю, зачем написал о том,
а в России холодное молоко
согреваешь горячим ртом.

Каждый раз, когда настает ночь, я иду в печь,
ты не плачь, я караваем туда иду,
а ты идешь от меня прочь, с другим лечь,
дергаться, как рыба на льду.
А на дороге от обезумевших голубей,
но ты их не пугай, не бей.
А в России небо выше и голубей,
выше и голубей.
Tuesday, August 13th, 2013
11:09 pm
фигура речи

а то весна приснится мне чужая,
на берегу, сквозь лунные круги,
за немощную руку провожая.

а то дорога даль не угадает,
лежит себе и соблюдает дает,
беги по ней, беги по ней, беги.

а то не вспомню, что забыть хотелось,
что истово по молодости пелось,
на отдыхе, на выдохе, едва.

а то весна ложится на ладони,
неслышная, протяжная трава,
дорога удлиняется на склоне.

да это кровь на языке, пожалуй,
другое прибери скорей к рукам,
поэту быстрый гривенник пожалуй.

ты мне за это, я тебе за то,
настанет лето, солнечные сто
летят, сверкая, в медленный стакан.

осталось жить, колеса подбирая,
как баба юбку, видя мужика,
в ее глазах неосторожность рая.

а то идет сквозь слезы и слова,
во рту кипит вечерняя халва,
закат горит, как детская щека.
Tuesday, July 30th, 2013
10:53 pm
если нас не станет просто, мы взойдем на эти звезды,
мы сгорим, испепелимся, век бы воли, вот те крест,
место пусто, калиостро, не смотри, как дед мороз ты,
твой стакан давно налился вишней вежливых невест,

твой корабль уходит рано, миру мир настанет прямо
на перроне, или пирсе, угадай, а то каюк,
бога ради нет корана, девушки сегодня пряны,
а ворованный не пился, даже в золоте кают,

а ворованный не пелся, хочешь жить, не гневай перса,
хочешь shit не улыбайся, бес не выйдет из ребра,
соль не понимает перца, посмотри, свисает пейса,
согрешить не хватит вальса, так и кружишься едва,

так и вертишь бледным задом, стены вытерты соседом
до глазков молочнокислых, до бумаги столбовой,
а не веришь полосатым, стань обиженным и серым,
окажись в подметных письмах неподъемной головой,

окажись, держись, останься, наша сила только в танце,
заверти болты больные, шаг шагни, потом другой,
посмотри, идут повстанцы, как один, американцы,
на пути горят пивные, не грусти, мой дорогой,

не печаль глаза печалью, не дыши дуделку пчелью,
свет клубится над никчемью, чур-чура, и наших нет,
у собак судьба овчарья, между гор одни ущелья,
на зубах хрустит печенье, словно горсть чужих монет,

на губах тепло ладони, за окном светло латуни,
птицы воздухом летели за незнамые моря,
едет зверь на фаэтоне, времена проходят втуне,
бьются маленькие тени, воздух пальцами беря,

времена проходят, друже, не смотри, что я невежа,
ветер полон сладкой сажи, выжимай меня в стакан,
принимайте ко двору же, вам прощальная депеша,
если нас не станет даже, не грусти по старикам.
Wednesday, July 24th, 2013
11:06 pm
***

Волшебные пилигримы на закате оранжевого светила,
оно так старалось, чтобы света хватило, так им светило,
хотя заблудились, хвойный запах пропитывал их дерюги,
в трех соснах, далеко от воды, на бескрайнем юге.

Серая птица взлетела и обозначила ветер, ветер,
закричала и сразу устала, не все птицы кричат долго,
на небе облаков больше, чем у старухи петель,
небо проснулось и загудело, как легкие старого волка.

Нам с тобой пора уходить, скоро наступит полночь,
в ногах рассвета, так рано, что заболит, как рана,
и мы уйдем медленно в сторону океана,
а назавтра ты меня и не вспомнишь.

24 июля 2013
Sunday, July 21st, 2013
12:34 am
***

не смотри в глаза мне, сынка, я уехала в китай,
где небесная косынка воздух шелковый поет,
на плече смешная сумка, денег - куры не считай,
риса полная лоханка, славный утренний паек.

не смотри в глаза мне, малый, я оставила тебя,
а папаня - что папаня, у него свои дрозды
тараканов черных ловят в остроухом качане,
ты в глаза его густые вечерами не смотри.

вечер падает на землю, гулко хлопает дверье,
серебристые маслины собирает не спеша
на поляне перед домом долгополая луна
мне сегодня очень страшно, так что выпрыгнет душа.
Friday, July 12th, 2013
5:06 am
***

Гадкие лебеди плавают в гулкой воде,
день прекращается, ночь прекращается тоже,
времени дело приходит, похоже, к беде,
не говори со мной, боже.

Не понимаю тебя, никогда, никогда,
и не молюсь на иконы, не верю картинам,
лучше уйдем в этот воздух, зачем нам вода,
свет развести нам.

Где бесконечные серые пятна горят
в черном закате, и вечер, в камзоле протяжном,
падает навзничь, а что нам еще говорят,
лучше присяжным.

Время такое, ни света ему, ни зари,
и фонари зажигают под утро, случайно,
ты посмотри на меня и еще говори,
желтая чайна.

Воздух густеет, и я в нем, дурак дураком,
помнишь, меня на качелях над бездной качали,
ты мне еще говори, осторожный дракон
нашей печали.

Небо роняет на землю лиловую муть,
дым за окном, это листья промокшие тлеют,
тихо вокруг, только звери далекие лают,
чтобы заснуть.
Saturday, June 22nd, 2013
4:15 pm
***


Я там служил и ватники носил,
по вечерам пил белый керосин,
служил истопником, такие годы
даны мне были, сразу не скажу,
уже в стакан плесни для куражу
историю о дорогой Марго ты,
блестит ночная, черная слюда,
как мальчику несолоно сюда.

Я там болел по молодой одной,
и тлел внутри огарочек свечной,
фитиль коптил, наружу выходили
кудрявые, мертвецкие слова,
вчера она опять приснилась, ты ли
догнал себя у раскаленной мили,
пот убирая тряпочкой со лба,
дрожал, как конь, у пьяного столба,
весь в воздухе, как в невесомом мыле.

Я там учился снова говорить,
лопату брал и заводил за плечи,
вокруг другие начинали рыть,
но пропадали где-то недалече,
а ты налей прозрачного жулья,
в гудящий улей голубого крика,
где расцветала страшная гвоздика
во глубине, где некогда жил я.

Дорог откосы выровнять пора,
и эти косы перевесть на весны,
тоскуют озера слепые катера,
и вверх бросаем солнечный овес мы,
а буквы жаль, ее судьба чиста,
а слова жаль, его душа поката,
и бьется в сердце черного заката
победа, не дожившая до ста.
Saturday, May 25th, 2013
11:14 am
Теплый воздух корабли поднимает над водой.
Об отчизне позабыв, растекаемся как слизни.
Напевая о любви, разобрав чужие жизни,
на окраине чужой утешаемся дудой.

На рассвете кукарек солнце за волосы тянет.
Все давно заведено. Многорукий господин
растопырив пальцы рек, городами, как костями,
развлекает казино прохудившихся судьбин.

Почему-то никогда не жалем об утрате,
но веселая вода поднимается как дым.
Оставайся молодым на зеленом Арарате.
Остальное ерунда в понимании воды.

Парусиновая ткань. Оловяновые кругли
тусклых пуговиц блестят, словно лунная роса.
Корабли мои летят, раскрывая паруса.
Осторожная рука гладит волосы, как угли.

Раскатаю поезда, жестью неба поиграю.
Над прозрачно-золотым клен багряный допою.
Синерукая звезда свет луны ведет по краю,
там волшебные цветы знают истину свою.

Теплый воздух паруса наполняет на рассвете.
Улетая улетай, здесь тебя давно не ждут.
Ночь уходит за Алтай. Города зовут, как дети,
и в пустые небеса время розовое жгут.

Забывая о своем, мы чужого и не знаем.
Не жалеем. Не зовем. Только плачем иногда.
День раскрыт, как водоем. А под нами, а под нами
синерукая звезда с черным облаком вдвоем.
Saturday, May 4th, 2013
4:25 pm
Не выберу никак, не выберу страны я,
погоста тоже нет, сплошная чехарда,
а руки у нее как прежде ледяные,
и губы иногда,

она меня совсем, почти совсем не любит,
хотя поцеловать умеет так светло,
что словно дерево, меня под корень рубит,
как по воде весло.

А за окном все нет, страны все нет чудесной,
сижу себе и жду, пока не осенит,
и только космонавты страшной песней
вонзаются в зенит,

и только голытьба автобусов усталых
плетется в свой унылый будуар,
в глазу хрустит сухой, безжизненный хрусталик,
и покидает пар

разинутые рты мальчишек околотка,
ату меня, Москва, я холодом пропах
и снегом занемог, и не поможет водка,
когда на каблуках

она проходит неизменно мимо,
походкой тихой маленьких волчат,
но губы синие под коркою кармина
давно молчат.
[ << Previous 20 ]


About LiveJournal.com